Елена Медведева (стихи)

Неразбитые тарелки

Временную глухоту пробили твои тихие слова,
Аккуратно ставлю на стол неразбитые тарелки.
Собираю себя по частям: руки, ноги, потом – голова.
На часах взаимных обид влево сползают стрелки.


Ты не виноват. Вот она – ключевая фраза.
Взорвалась оттого,
что не приснилась тебе ни разу.

2001


Да ну...

Да ну ее в бездну твою нелюбовь. Да ну...
Из рук протянутых мужских выберу одну.
Пусть на час, на месяц, год вытащит меня
Из запущенных садов (где всегда зима)
На душистый мягкий луг с маковой росой.

С ним по огненным цветам пробегу босой,
Рассмешу мультяшным сном, накормлю игрой.
От него легко приму: «Дверь за мной закрой».
Отпущу, лукавя бровь, низко поклонюсь
И уверенной в себе вновь к тебе вернусь.

2001

Верю в тебя

Губы мои вибрируют от вечерней проповеди.
Старательно увожу нас от наболевшей темы,
Тихо прошу: «Любимый, сконцентрируйся, не подведи.
Ты есть. Я есть. Решаемы все проблемы».

От усталости в сон сбегают твои глаза. Ласково
Устраиваю свидание головы с подушкой.
Просто замираю рядышком на полчаса сказкою,
Вдыхаю родной запах, шепчу колыбельную в ушко…

Сон не ослабит пут, не разобьет ком черной печали.
Утром начнешь путь сначала…

2001

Лучшему

Непостижимое мужское совершенство
Дает: то ад обид, то рай блаженства.

Эмоции кипят, как грешники в котле,
Попробую спастись прогулкой на метле...

Слова из заклинаний, для Вас они - как плеть,
Напрасно прошептала: не удалось взлететь.

Не удалось забыться... И не дано забыть.
Для порванной надежды: Любовь - игла и нить.

Сошьем уютный плед из лоскутков мгновений,
Где счастливы вдвоем: влюбленная и гений.

Прикроем наготу, согреемся телами.
Несовершенна я. И все ж любима Вами.

2001

Хочу

Мой менестрель, хочу тебя обнять,
Губами отыскать на теле пульс...

Но... Каменные руки не поднять,
Увидела глаза твои. Боюсь.
Блуждающий по миру ген Горгоны
Среди твоих прижился хромосом.
Рожденья слов освоивший законы,
Ты почитаешь труд свой ремеслом.
По-дружески тебя обняли рифмы,
Мне ж отдано пространство "визави".

Но шепчут ночью альтруистки нимфы:
"Он - Человек, зови его, зови..."

2001

Весна (тост)



Я ворвалась к вам запахом мимозы,
По небу синей краской разлилась,
Захлопнула тома холодной прозы,
Для душ пиитов сотворила мазь:

Из звуков серебрящейся капели,
Из шустро-шумных воробьиных драк,
Из заспанных чихающих качелей,
Несущих детство на своих руках.

Разлейте счастье в ваши лица-рюмки,
Пусть каждый чмок напоминает чок.
Танцую я, гуляют ветром юбки,
Застрянет скоро в лете каблучок.

Старушке снежной пощипала брови,
Ей - в дальний путь - из слякоти бульон.
Вам - витамины солнца для здоровья
С ладони сыплю. Лица к небу! Пьем!!!

Здесь много зим прошло,
так тихо,
обычен распорядок дней:
в субботы до полудня дрыхнуть,
проснувшись, обзвонить друзей,
читать все дамские журналы,
романов росплески глотать,
когда чужих историй мало –
лениво запускать в кровать
героев сладких сновидений
и млеть под грузом одеял.
Старею, медленно старею
и повод быть ничтожно мал.


Бредя с авоськой к магазину,
застыть у красочных шатров,
разинув рот, искать причину
купить вагон духов-кремов,
помадой дерзко рот измазать,
улыбкой рассмешить ворон…
Болезнь проста и незаразна –
лениво-жалобный синдром.


Сидеть на лавочке у сквера,
дымить, слегка прикрыв глаза,
в чужих изломанных манерах
найти утерянный азарт
к игре без правил и сомнений,
что продолжает жизни бег,
предвидя вспышки дней рожденья,
дарить студентам тихий смех,
глаза лукаво прятать в веки,
нелепо выглядеть, молчать.
Подтаял снег. Травы побеги.
И чайки над Невой кричат…

13.02.05

Знакомство

Поверьте, наше незнакомство –
досадный поправимый промах.
Зову вас взглядом за свой стол
и мысленно сгребаю порох,
не отсыревший от безделья,
хранящий запах, свежесть, цвет.
Огонь и порох – безраздельно –
другой визитки, друг мой, нет.
Качели рук рисуют жесты,
цепочки слов смешат подруг.
Сижу на самом жарком месте,
ложится краскою испуг
на ямки щек. Боюсь сорваться,
переметнуться, испугать.
Азарт рисует цифры – двадцать,
Цинизм не дремлет – тридцать пять.
Чугунно падает в ладони
горящего лица маяк.
Да пусть сто раз по сто утонет
он – недогадливый чудак.
«Вам плохо?» - теплое дыханье
смягчает тихий нервный срыв.
«Вы – замечательно нахальны
и восхитительно добры!»
06.05.2003


паутина

стоит ли благодарить человека за счастье,
от которого он тоже уцепил краюху?
какова величина участия одной мухи
в судьбе другой, если обе живут в паутине?
охота на пауков отличается от утиной?
местом событий, тяжестью ноши?
тогда паука только тапком по роже!
боремся за чистоту мыслей, быта?
втиснув в домашние туфли копыта,
рогами цепляя паучьи гирлянды?
рядом немеем от ясности взгляда,
уехав, сжигаем подросшие крылья…
былью зовем не набравшие силы
прикосновенья с примесью жара.
верим - не верим…пара – не пара…
даром меняем мушиные души
на разговор с торопливым «послушай»,
но не спешим оторваться от дома:
сеть паука каждой брешью знакома.
дырки, прорехи, продольные прорези.
порознь бьёмся, на мир смотрим порознь.
благодарить? нет, любить и вытаскивать
тихой молитвой, надеждой и ласкою.
19.06.2003


Взгляд

Как же он вырвался? Взгляд преособенный.
Выпорхнул, выскользнул, выбрал лицо.
Выверт спины до того чуть пригорбленной
по тишине прокатился кольцом,
чуть подрожал, балансируя гранями,
остановился на полном ходу…
Кто же придумал лицу наказание?
Я посмотрела и мимо пройду…
Выдохнет, выплывет, вычеркнет странности
и попытается вычистить след.
Людям уютнее жить в многогранности,
если к вопросам приставлен ответ,
если причина похожа на следствие
и после «А» ожидаемо «Б».
Следствие – бедствие. Лучше – бездействие
робкой улыбкой приткнется к губе.
Где же он прятался? Взгляд абрикосовый,
сочно меняющий радужку глаз.
Бросовый возраст (не юный, не розовый)
взгляд исподлобья привычней отдаст:
выкрошит, вымерзнет, вызреет заново,
как заведённый – по кругу, бегом!
В нем ничего не запрятано странного.
Мы так взрослеем и страшно живем.
Вымолчу, выдержу, вымолить рада
разных прощений у равных икон.
Грех от ненужного сочного взгляда
снимет привычный глубокий поклон.
Все же он был и была я проказницей,
тает улыбки негаданный мед.
Тот, что с лицом, потихоньку оправится,
тот, кто над нами, конечно, поймет.
30.08.2003


Ночной музей

Не амнезия, а сплошное дежа вю,
в транзитном профиле знакомые углы.
Мизинцы тайно крестиком совью,
чтоб не вернулись ссоры той поры,
чтоб не окликнуть именем чужим
курящего безмолвно у дверей.
Какой эпохе мы принадлежим?
Эпохе ожидаемых потерь.
В дрожащей пачке пули немоты –
забвение длиною в перекур.
Задумчиво изогнутые рты
у воском опечатанных фигур,
что затащило время на показ
в ночной музей нелюбящих сердец,
где под вуалью дыма плачет фас,
а в профиле читается конец.
Музейной пылью ворох одеял
пропах стремительно и явно посерел.
Двойное отрезвление: «где я?»
и «разве кто-то этого хотел?».
Нещадно в горле зарождается «пока»,
двойное эхо повторяет «позвони»
и знает каждый о нелепости звонка.
Мой телефонный потерявший цифры диск
годами крутится как флюгер на ветру,
не находя ответных голосов.
Музей закрою молча поутру
на самый прочный чувственный засов.
15.02.2003



Дорожная колыбельная (прозрачному)

1

В сонный бок вагона тихо постучу,
мягким лунным светом прикоснусь к плечу,
пробегусь по скулам легким ветерком,
на купейной полке схоронюсь клубком.
Чтобы нитью нежно пеленать в ночи,
чтобы шерстью шутки продолжать лечить.
Чтобы путь удачным и счастливым был,
погружайся, друг мой, в рук волшебный ил.

Проведу руками по седым вискам,
мне ладони ветер, захмелев, ласкал,
согревало солнце у морей шальных,
их тепло разнежит – вот и ты притих…
Терпкий запах мяты принесет покой,
я пою, склонившись мамкой над тобой,
рельсы, ноты множа, отбивают ритм.
Нет, не все дороги убегают в Рим.

2

Ровный вдох качает паутинку сна…
В невский старый город забредет весна,
в привокзальных лужах вымоет багаж.
Просыпайся, ежик, город мой… Нет, наш!
Хоровод таксистов выставит в дозор.
Северный, плечистый, бесшабашный вор:
вмиг утащит душу и сонливый взгляд.
Просыпайся, здравствуй, Питер тебе рад!
18.09.2002

Так – не так

Раскидана по полу тишина,
и в тапочках твоих живет паук…
На спицах пряжа,
мерный нудный стук
железа,
словно чей-то быстрый шаг.

Плету размеренно
петельки: так – не так.
Нет точных слов,
чтоб описать разрыв,
нет правил у твоих жестоких игр,
нет смысла в тишину орать «дурак».
Нельзя себя жалеть.
Ведь так? Не так.
Клубок цепляет коготок кота.
А есть она на свете – правота?

Начинка ссоры,
кажется, пустяк:
я так к тебе привыкла,
ты – никак.

Больна для самолюбия потеря:
теперь и вера
за тобой – за двери.

И раздирает ветер жалкий брак.
Часы с издевкой ходят:
так – не так.

И все длинней обыденности нить,
вяжу тебе,
но будешь ли носить?

Так неотвязно крючит руки страх,
так замерзают ночью у костра,
так подают, стесняясь доброты,
так в тишине беззвучно плачут рты,
изображая мимикой беду.

Вчерашний день неряшливо плету,
слезами петли падают из рук.
Не так, не так, не так…
паучий стук.
22.11.2001



когда панически боишься перемен

когда панически боишься перемен
перевирая суть проблем и книгу судеб
и мечешься в просторах ойкумен
найти пытаясь островок безлюдья
чтобы собрать себя из шума волн
из воя зверя трепыханья птицы
из скоростей ушедших поездов
из неги догорающей зарницы

когда пьешь воду из пустых глазниц
и торопливо заедаешь медом лести
ногами мнешь ковер из небылиц
руками небу посылаешь вести
об отвращении к словесной суете
о неумении принять себя другую

врастаешь в панику
и в этой наготе
о человеческом тепле
вдруг затоскуешь
28.02.2002

Тиски

Больно. Сереют лица в городе белых ночей.
Пенится теплое пиво – мутный хмельной ручей.
Вплавь по нему кораблики – твердый хрустящий хлеб.
Грабельки, снова грабельки… Мне бы с тобою, мне б…
Серая масса всклочена, шишка на месте лба.
Губы не пьют, кривляются: он не твоя судьба.
Хлопни бутылку об пол и сосчитай куски.
Столько же дней положено, чтобы тиски тоски
градус разжал тихонечко, чтоб отвязался бред.
Корочки хлеба колются, солью помечен след
пищи сурово-праведной. Мается выдох-вдох.
В серую ночь хоронится от попрошаек Бог.
Я же прошу нахраписто, пьяным управы нет,
дай мне, Владыка, мужества, добрый мне дай совет.
Как сохранить в неверии нежность и теплоту?
Звон. Тишина. Осколочки. Их не считаю. Жду…
06.07.2002


С утра болела…
«С утра болела память о тебе…»
Анатолий Гринвальд

С утра болела память о тебе…
Рассыпав фотографии-таблетки,
рука плеснула в рюмку дребедень:
вино принес любовник-малолетка.
В литровой банке веник хризантем.
Сама купила у метро. Старуха
их долго пеленала ниткой. Тем
и рассмешила. Ну а дальше – скука.
Поспешное шальное тет-а-тет.
Цветы плясали от диванной дрожи.
Одежду комом бросив на паркет,
цинизмом защищала свою рожу.
Лицо ж болело. Дергал веко нерв.
Врала себе, что он тебя добрее,
что не бывает памяти у стерв.
Врала и выгоняла. Больно дверью
сметала незаконченный роман,
губам припухшим выдав сигарету.
И пьяно ненавидела диван,
плевала в фото...
В то, где мы и лето.
04.10.2001


Поздняя любовь

После яркой вспышки – угасанье,
отторженье губ, война миров.
Угольками тлеют прикасанья,
вновь чужие подо мною сани...
Ты такой ко мне пришла, любовь:
поздняя, чуть горькая, шальная,
с рюкзаком бродяги за спиной.
Ничего взамен не обещая,
вертишь под ногами Землю-шарик,
не даешь всерьез побыть одной.
Мне с тобой уютно и тревожно:
кошкой нежусь, озираюсь мышкой.
На «нельзя» твержу «конечно - можно!»,
вдоль по телу томно – волны дрожи:
Чую приближенье новой вспышки.
07.04.2002

Он возьмет и обманет

Сумерки вкрадчивым шорохом листьев
Мягко шагают по краю проспекта.
Ветер окликнул разбойничьим свистом
Девушку-осень. Нарядно одета:
Юбка из охры, багрянец рубахи,
Из малахита браслеты и бусы.
Барышня жмется к деревьям от страха,
Ей не решиться на свист обернуться.

Ветер-жених все настойчивей дует,
Резко срывает зеленые камни.
Жалобно всхлипнули дождика струны:
- Он Дон Жуан, он возьмет и обманет.
Но в лихорадке любовной и вечной
Не замечает красавица боли.
Томные губы – навстречу беспечно,
От наслаждения плачет и стонет.

Оргия длится неделю и месяц,
Он раздевает ее и ласкает.
Он незаметно одежды развесил
По замерзающим плечикам ставен.

Сумерки вкрадчивым скрипом снежинок
Плавно шагают по краю проспекта.
Ветреный рыцарь поземкою кружит.
Песенка осени, кажется, спета…
10.09.2001

Сумбур в голове, а в руках полотенце

Воронье гнездо на березовом храме,
из веток кресты, прислоненные к раме…
Сумбур в голове, а в руках полотенце –
белью, как и мне, не мешает согреться,
впитать в себя запахи первых листочков.
Вороньи глаза – две тревожные точки.
Кого ей бояться? Махрового зверя?
Меня или кошку за хриплою дверью?
Скрипящих перил на бетонном балконе?
С глазастой подругой давно мы знакомы.
Святому семейству на поле бетона
я сею пшено и кусочки батона.
Она прилетает с подругой и мужем,
крикливо таскают остатки на ужин.
А может, он друг или спонсор хвостатый.
Гляди, прилетел в свою кочечку-хату.
А может у них только девушки в стае?
Потом на досуге словарь почитаю.
Три птицы – не стая (сумбур процветает).
Ветрище белье теплым пальцем листает…
Как пламя сережек похоже на свечи.
Мой храм возле дома и манит, и лечит,
ровняет дорожки чуть выше надбровья.
Чихаю, и в карканье слышу: «Здоровья!»
28.04.2002

Несовместимость

Мы – бумеранги, летящие из рук друг друга,
двойное сальто испуга, каждый – далеко не ангел.
Проносимся мимо пеленочно-свадебных маршей,
становимся тише, изысканней, старше. Два тоскующих мима,
с наигранным шармом целующих мятный воздух свободы.
Стандартное время полета – годы, зарубки на память – шрамы
от встречных и познанных объектов. Меняем попутчиков, взгляды,
мстительно бьем оказавшихся рядом единоверцев летающей секты.
Объедки личного счастья оттягивают карманы парадных прикидов.
За скорость полета становится стыдно. Пора в обратный путь…
Теперь мы: камень – гора. Кто первым решится столкнуть?
23.07.2002

Комплимент

Добротное свидание
на Невском – на виду…
Лукавое создание,
спешу к тебе!
Иду
в красивом ретро-платье,
свежа не по годам.
За счастье быть желанной
я все тебе отдам.
Куплю в кафе маслины,
горчащие на вкус,
и трепетной осиной
слегка к тебе прижмусь.
Ты резко побелеешь,
привыкший отступать!
Тихонечко разлуку
посеешь словом «блядь».
Не получился сейшн,
но смех спешит в ответ:
в мои года,
милейший,
«блядь» - это комплимент!!!
14.05.2002

Я не ела жареных каштанов.
Остальное все уже случилось:
целовала трепетно шайтана,
принимала как букеты силос,
поднимала из руин планеты,
с баррикад брала домой каменья,
соблюдала зверские диеты,
иногда плела стихотворенья.
Зажигала звезды, словно свечи,
полоскала водкой горло, душу,
обращалась так по-человечьи
к незнакомым: «Батенька, послушай!»
Врачевала голосом и лаской,
птиц кормила самым свежим хлебом,
луком яйца красила на Пасху
и молилась чаще просто небу.
Пусть неведом вкус цветущей сказки
и почти придумалось про силос…
Да, играла, но всегда без маски.
Небо, сделай так, чтоб повторилось!